Популярность часто работает как прожектор: высвечивает человека, заставляет привыкать к вниманию, принимать комплименты как должное и говорить громче других. Но с Михаилом Державиным эта схема будто бы давала сбой. Он оставался поразительно собранным, деликатным и внутренне тихим - даже тогда, когда его знала вся страна.
Михаил Державин родился 15 июня 1936 года. О собственной биографии он рассказывал с иронией, будто снижая пафос заранее. Любил повторять, что "артистом был назначен ещё в роддоме": в том же месте, по его словам, на свет появились Андрей Миронов, Александр Ширвиндт и Марк Захаров. Конечно, это звучало как шутка, но за ней стояло главное - ощущение ранней причастности к среде, где театр и актёрская судьба воспринимались как естественный воздух. С самого детства он и правда "крутился" среди людей, чьи фамилии позже станут символами эпохи: с кем-то учился в одной школе, с кем-то бегал по одному двору, кого-то видел за кулисами задолго до того, как научился произносить слово "премьера" без волнения.
Один из важнейших этапов, предшествовавших большой карьере, - поступление в Щукинское училище. Тогда от абитуриентов требовали, казалось бы, простой набор: два стихотворения и фрагмент прозы. Державин выбрал басню Крылова "Волк на псарне", отрывок из пушкинского "Жениха" и страницу Чехова. Страшно нервничал - и это нервное напряжение сыграло с ним комичную, но опасную шутку: в первой же строке крыловской басни он перепутал слова местами и вместо "...думая попасть в овчарню, попал на псарню" произнёс наоборот: "...думая попасть на псарню, попал в овчарню".
Комиссия повела себя мудро и, по сути, спасла абитуриента: никто не остановил, не одёрнул и не выставил ошибку напоказ. Позже Державин признавался: скажи ему тогда хоть одно резкое слово - он бы просто "сломался" и уже не смог продолжать. А тут он дочитал до конца и даже испытал странную гордость: значит, выдержал. На следующий день его пригласили снова - прочесть программу повторно. Он всерьёз решил, что провалился, раз заставляют пересдавать. Но причина оказалась другой: в Москве гастролировал французский театр, гостям захотелось увидеть, как проходят экзамены у будущих артистов. В этот раз он прочитал всё уже без роковой перестановки слов - французы и переводчики не смеялись, только удивлялись серьёзности молодых лиц и периодически восклицали что-то на своём языке. Итог был прост: его приняли, а об ошибке он узнал уже позже - когда тревога схлынула.
Именно в "Щуке" к нему прилипло прозвище "Держик". Он не обижался - наоборот, представлял это прозвище как образ доброго существа, которое не огрызнётся и не укусит, а в нужный момент подставит плечо. Так его и воспринимали: улыбчивый, лёгкий, с мягким юмором без яда. В студенческой компании он был редким человеком, который умеет развеселить - и не унизить. Говорили, что лучшего рассказчика анекдотов среди студентов было трудно придумать.
При этом за этой "солнечной" манерой скрывалась совсем не безоблачная домашняя реальность. После смерти отца мать осталась одна с тремя детьми и тянула семью как могла. Чтобы появился дополнительный доход, она расписывала шейные платки в технике "холодный батик" - тогда такие вещи только входили в моду. Рисовала она прекрасно, но за красотой узоров стоял не богемный каприз, а необходимость: дом, быт, счета, дети, будущее. Державин мог смеяться в аудитории и шутить в коридоре училища - и при этом прекрасно понимать цену любой "лёгкости".
Вот здесь и появляется ответ на вопрос, как уживаются популярность и скромность. Скромность Державина не была позой "правильного артиста". Она росла из опыта: когда ты рано видишь, как трудно даётся элементарное благополучие, перестаёшь относиться к себе как к центру мира. А когда тебя учили в среде сильных, ярких людей - ещё и понимаешь, что громкость не равна таланту.
Его дальнейшая известность, роли, зрительская любовь (в том числе по фильмам, которые пересматривают десятилетиями, как "Трое в лодке, не считая собаки") не сделали его человеком, который требует особого отношения. Напротив, именно в этом и проявлялась его редкая порода: быть узнаваемым - и оставаться ненавязчивым; быть смешным на сцене - и тактичным в жизни; получать аплодисменты - и не превращать их в аргумент в разговоре.
Скромность Державина ощущалась и в том, как он говорил о профессии. Не как о "призвании избранных", а как о работе, где важно не подвести партнёра, не разрушить ансамбль, не перетянуть одеяло на себя. Такой взгляд особенно заметен в комедийном жанре: рассмешить легко, а рассмешить достойно - так, чтобы зрителю было тепло, а не неловко, - уже мастерство и характер.
Есть ещё одна причина, почему его скромность выглядела естественно. Он, судя по всему, не путал личную ценность и публичный успех. Популярность приходила волнами: сегодня тебя узнают на улице, завтра обсуждают новую роль, послезавтра переключаются на других. А внутренний стержень остаётся только у тех, кто не строит себя из оваций. Державин словно заранее соглашался с простым правилом: сцена - место для яркости, а жизнь - для нормальности.
И, пожалуй, самое важное: его мягкость не была слабостью. "Необидчивость" - это не отсутствие самолюбия, а умение не превращать самолюбие в оружие. Такой человек не обязательно уступчивый; он просто не считает нужным доказывать силу громкостью. Поэтому его и любили - не только зрители, но и те, кто работал рядом: с ним было спокойно, потому что он не стремился стать главным в любой комнате.
Так и получается, что в случае Михаила Державина популярность не "уживалась" со скромностью через компромисс - она просто не смогла её вытеснить. Слишком крепко эта скромность была вшита в личную историю: в раннюю близость к театру без иллюзий, в строгую школу, в тяжёлый быт, где красоту платка надо было буквально заработать кистью. И именно поэтому его узнаваемость не выглядела высокомерием - она выглядела светом, который он умел не направлять себе в глаза.
